Александр Сафронов. Рассказы Александр Сафронов

04.07.2014

У нас вы можете скачать книгу Александр Сафронов. Рассказы Александр Сафронов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Высокий, осанистый, он, перекрестившись и перекрестив школу, поздоровался со мной. Мы направились к дверям и он, казалось, больше меня не замечал. И ещё казалось, это не я пригласил его, а он сам соблаговолил прийти к детям и принести им то, чего я никак не мог донести сам: Отца Александра встречала администрация во главе с директором.

Ему предложили пройти в учительскую, отдохнуть и переждать перемену. Он отказался и попросил: Ему позволили, предложив меня в сопровождение. Держа кадило, протоиерей направился окуривать ладаном коридоры. Они шалили и смеялись, но, замечая его, замолкали, здоровались и с любопытством наблюдали за священником. И я вспомнил его тоже блестящие глаза, когда накануне он звал меня причаститься, но сегодняшний блеск был другим, каким-то выстраданным, что ли.

Когда он обошёл школу, урок уже начался. Отца Александра пригласили к аудитории. Это оказался не обыкновенный предметный класс. Это был актовый зал. В зале уже наступила тишина, она придавала торжественности происходящему. Через какое-то время я вышел из зала, доверив своих учеников уже и моему пастырю, слыша, как он проповедует им.

Коричневые парты с крышками на шарнирах, место для чернильницы и лунка для ручки со школьным пером. Это было сначала, потом появилась шариковая, если каллиграфия удовлетворяла. Три чёрных прямоугольника в стене зимними утрами. Днём они бывали белыми, зелеными, жёлтыми или голубыми в зависимости от времени года.

А Родина начиналась с Кремля и Ленина картинка в моём букваре. Кассы цифр и букв. Первая учительница — молодая, кудрявая, белая.

Гул люминесцентного освещения — родной, казённый и торжественный. И на долгие годы материализовавшиеся в памяти моей слова Майкова: Звенел звонок, входила учительница. Урок начинался, и я убегал как раз в тот лес топтать весеннюю красу. Я приходил в класс и садился за парту, звонок ещё не звенел, а я уже прятал свои ноги в чёрных лаковых туфлях.

Именно из-за них меня дразнили: Каждое утро я готовился парировать выпады и не знал, как сказать родителям, что туфли не совсем мальчиковые.

Мне казалось, что во всём мире мог быть единственный человек, который понял бы меня: И тут же чувство тоски от позднего своего рождения. Ничего лучшего я сочинить не мог, и у меня выходило, как у Майкова: С холоду щёки горят: Мне казалось, должно быть ещё что-то в этих стихах. Боже мой, как приходилось мне мучиться от того, что он что-то не досказал, умолчал.

Специально, чтобы я мучился? А что они друг другу сказали? Цветы и душа друг другу. Умолчал, специально не сказал. И сколько раз мне хотелось сказать ещё что-то после чтения Пушкина, Майкова, Бунина. И сколько раз металлический стержень с круглым набалдашником, как заяц-барабанщик, прерывал меня, торопливо отстукивая дробь по стенкам электрического школьного звонка. И даже садился за чистый лист, исписывал его и слева направо, и наоборот, и по периметру, и по диагонали.

А лист оставался чист, как прежде. Я находил одно слово, окутывал его дюжиной других, случайных, ставил их в нужные падежи, и тогда получалось: А дальше я уже и припомнить не могу. Впрочем, что-то ещё про портвейн, который тогда застаивался на прилавках, а я его, якобы, пил и пил в горе.

И вот однажды я перечитал, гуляя на уроке по своему осеннему лесу. Туфли лаковые износились, в них я больше не ходил и уде не прятал ног своих под парту, а с лёгкостью топтал увядшую траву. Гуляя по лесу, я думал опять: И вдруг сам запел и уже от собственного веселья не мог не петь. Мы с Майковым знали, что нам сказали цветы. И я буду жив зимою воспоминаньями, поэтому и весел. С тех самых пор я стал ждать своих воспоминаний. И всё чего дождусь, думал я, это будут воспоминания о том, что было и чего не было.

И смерть пусть стелет свою жатву, коль есть мои воспоминанья о цветах. И всё, что будет на бумаге, это будет лишь плод моих воспоминаний, в которых я умолчу, казалось мне, по крайней мере, половину. Так говорили родным и знакомым, находясь в отпуске. Возможно, сургутянам так не казалось — они были дома, и им было тепло. А в городе Сургуте при нашей части служило девяносто процентов военнослужащих из южных республик Союза. Мне всегда было интересно: При взгляде на таджиков и узбеков делалось холоднее.

А в те оставшиеся десять процентов входил мой сослуживец и приятель Виталий Полковников. Потом он уволился и уехал к себе в Новомосковск, но память о себе оставил такую, что всякое упоминание его имени вызывало улыбку.

До сих пор вижу, как из-под его подушки выглядывает томик Брюсова. С тех пор он до конца службы не расставался с поэзией. Читал на ночь две-три страницы стихов и засыпал. Вот и тайна земных наслаждений. Но такой ли её я ждала накануне? Молодые слушали, переигрывая в понимании. И Виталя смеялся, как дитя. Однажды, при удобном случае, ляпнул молодой библиотекарше: Как-то к нам в роту пришел замполит батальона подполковник Бычков — хитрый, толстый и косолапый.

Виталя был в ударе. Прогуливаясь по казарме с Брюсовым, он сказал Бычкову: А форма наша и правда очень хорошая и удобная. Подбежал рядовой Дехканов Хайрулла — вечный трудяга. Напротив, был большим другом многонационального ополчения, и даже пытался обучаться тюркским языкам, но на заучивании скабрезных выражений образование его остановилось. А бедное сердце молодой библиотекарши, которой на ходу, на бегу бросал несколько поэтических строк, Виталя всё-таки разбил вдребезги своим Брюсовым.

Она стала надолго приходить к Витале в казарму, и уходила то весёлой, то грустной. Стихи он ей уже не читал, а когда увольнялся, отдал Брюсова в библиотеку взамен на подпись в обходном листе. Да… Её звали Лена. После отъезда Витали, она стала заглядывать к нам в казарму и вскользь бросать взгляды на знакомую ей кровать, но бирка на кровати была уже с другой фамилией. Перед моим увольнением зашёл я в библиотеку за подписью уже в свой обходной лист и узнал тот томик Брюсова.

А на форзаце Виталиной рукой, хохочущим почерком: Прочитал, и тут же вспомнил всё, что и представляю сейчас. Тогда я даже и не знал, что денежное вознаграждение обозначается этим словом.

Где-то оно встречалось мне раньше. Больше всего слово ассоциировалось с артистами. Получится — напечатаем в районной газете. Всё оказалось сложнее, чем я предполагал.

Недели две не мог приступить к теме. Не знал, с чего начать. Мне посоветовали, не затрудняясь с названием: Тем более ещё потому, что ходил я в Крыму в форменной пионерской одежде, был далеко от дома, далеко от матери, да и то сказать — находился я на каком-то, чёрт его знает, полуострове. О чём было писать? И вдруг, будто из ниоткуда на ум стали набегать необычные для русского слуха звучания: И начинал всё сначала.

Я писал о кипарисах о чём же ещё? Была ещё и Турция, которой нас пугали, которой пугали всех детей. А в Турции — Стамбул. Свои впечатления я обозвал отчасти по-гречески: Звучало необычно, и казалось загадочным и таинственным то место, которое и означало всего-то лишь Чёрное море.

Через неделю меня напечатали. Сколько раз я дрожащими руками разворачивал газету! Сколько раз с трепетным сердцем прочитывал текст! Главное — была моя фамилия. Без неё, без фамилии, текст, казалось мне, был бы не закончен. Ещё через неделю я обнаружил в почтовом ящике извещение о денежном переводе. Согласные звучали строго и торжественно. Мне было немного трудно, а вообще сказать — легко. Вы же вознаграждаете меня за эту услугу. Помню, я дня три получал свой гонорар: И ещё мне было приятно отпрашиваться в школе с последнего урока.

Я благодарил и уходил с серьёзным видом. И глуп, и счастлив был без меры. А как-то случайно наткнулся я на строчки в одном стихотворении: За новым белым домом Хребет Яйлы и близок и тяжёл.

Прочёл, и был раздосадован: Они бы так пригодились тогда. Медсестрой была и прапорщиком. Фамилию свою произносила на хохлацкий манер: Низенькая, крепкая вся какая-то, сбитая. Маленькие ножки так изящно выглядывали из-под военной юбки, а чёрное каре волос очень уж чувственно очерчивало лицо.

И нередко я слышал от солдат, вернувшихся в казарму после медосмотра одну и ту же казарменную шутку: Будто у всей роты были дома глобусы.

Наташе по должности приходилось много работать в санчасти. С утра, после развода, она вела запись приёма больных, выписывала под диктовку врача рецепты, обрабатывала солдатам ссадины, делала перевязки, ставила уколы. И всё у неё получалось легко, быстро, почти бегом. Бывало, спешит, бежит через плац тебе навстречу: Только и порадуешься ей вслед. За Наташей волочились и солдаты, и офицеры. И, кажется, ей это льстило. Правда солдаты были моложе, грубее, грязнее, что ли.

И хотя она не презирала их, офицеры Наташе нравились больше. Они были старше, решительней, уверенней и чище. А офицеры несправедливо считали её лёгкой добычей. Помню, как один лейтенант рассказывал мне в откровенной беседе: Сегодня в штабе зажал Наталью из санчасти в тёмном углу…Туда, сюда…Говорю: Я сегодня вечерком зайду? Будто не понятно, чего ей надо. Ну какая путная баба в двадцать три года пойдёт служить в войсковую часть, работать с батальоном мужиков?

Может быть, подобное обращение и огорчало Наташу, да по виду, по поведению нельзя было заметить этого. К тому же в библиотеке, кроме Брюсова, сложно было отыскать что-либо по интересам.

Вот и начитывал я ей самое, что называется, потаённое и нечто уж совсем дикое: Смешно теперь вспоминать, как я пробирался зимними ночами к Наташиному дому, в котором жили и офицерские семьи.

Крадучись, озираясь, среди леса, по колено в снегу, спешил я туда, где буду оправдан и вознаграждён — её голосом, присутствием, лаской — за моё преступление против устава. Мы прятали нашу связь от любопытных глаз, ушей, командиров. Я молчал в полной уверенности — уеду и забуду. После прохождения батальоном торжественным маршем и отдания им батальоном чести за моё бесславное отбывание воинской повинности, я уже стоял у автобуса, чтобы уехать и никогда не вернуться сюда. Меня провожали сослуживцы скорее однокорытники, чем однополчане , бодро похлопывая по плечу, как вдруг увидел я жалко семенящую в сторону санчасти через плац Наташу.

Из солдатской толпы я услышал: И сколько раз с тех пор я представлял, что вдруг получил от неё письмо. И сколько же было там всего! Я вижу, как оно начинается: Был он зелёным, мелким и вонючим, имел контур груши с углублением в широкой своей части. В этом пруду я учился плавать и просиживал там целыми днями. Мать моя выходила в огород и следила, чтобы я не утонул.

Я не тонул — тонуть было негде: Помню, мне всегда хотелось уметь плавать и, причём, так, чтобы видела мать. Я звал её ближе к воде, чтобы ей было видно меня хорошо, перебирался на мелкую половину и на коленях шагал по илистому дну, руками имитируя плавание. Мать видела обман, и не разочаровывала меня догадками вслух, а я в восторге бил руками по воде, и наверняка, выглядел весьма глупо. Очень жаль, что никогда уже не увижу себя со стороны в те минуты.

Восторг заканчивался с уходом матери из огорода. Было грустно от несбывшихся фантазий. И я глубоко переживал неудовлетворённость своего желания. Плавал я, как сейчас помню, даже во сне. А утром я снова был на болоте, и снова не умел плавать. И вот как-то однажды ночью, когда не мог заснуть от своих мыслей, я поднялся и тихонько вышел из дома, прошёл в огород, и в темноте пошёл к пруду — к своему болоту.

Чего только не вытерпел я. Страх гнал меня только прямо. Идти нужно было мимо бани, к которой я и днём-то не охотник был подходить. Мне чудились черти и банники, разбойники и детокрады, и, что всего ужаснее, мне чудились цыгане — их я боялся больше всего на свете.

Когда же я увидел через изгородь заветное болото, цыгане исчезли в одночасье. Я видел только жёлтую воду — всю в лунном свете! Чувствовал крапиву ногами и слышал ровное, успокаивающее пение сверчков. Луна была полной и томительной. И когда я взглядывал на Луну под стрекотание сверчков до свиста в ушах, мне казалось, что-то с нарастающей быстротой увеличивается и вот-вот выльется из Луны ли, из болота?

Или, вообще, всё, окружающее меня: И я разделся, и прыгнул в болото, где углубление. Я готов был даже вступить в драку, если бы навстречу выскочили цыгане. Я бы, конечно, не останавливался, а так, наотмашь, хлестнул бы по злодею, и уже потом пусть ловит меня за руку или догоняет. Луны я теперь не видел: Я уже лежал в постели и, дрожа от озноба, обдумывал, как буду наутро в центре внимания, как буду долго оставаться в широкой части пруда и всем в доказательство показывать из воды пятки.

И Луна почему-то больше не волновала меня. Как-то не вязалась она с уютом комнаты и мягким одеялом. Да я и не помню сейчас вовсе, была ли она видна мне тогда из окна. Точно знаю, о ней я даже не вспомнил в ту ночь. Дрожь моя незаметно прошла. Я был рад и спокоен и, наверное, скоро заснул. Представление предполагалось быть завтра. А уже назавтра к плаванью я совершенно охладел.

Его увезли из интерната и поместили в диспансер. Он носит в больнице военную форму старого, советского образца.

Эту армейскую форму войска отдали в психушки, когда перешли на новые мундиры. Военная одежда тёплая полушерстяная, впору сирым палаточным больным. На Гошиных плечах парадные золочёные погоны: Гоша без ремня и портупеи неположены дуракам пояса. Сам худой, неуклюжий, в военном похож на новобранца. Сидя в курилке среди больных, Гоша курит и кашляет.

Шутя, спрашивают его про кашель: Гоша с достоинством отвечает кто-то подсказал, научил: У Гоши всё серьёзно, всё по-военному. Он отдаёт честь, прикладывает длань свою под пилотку. Он, как всегда, серьёзен, принимает меня за большого начальника. Делает ко мне несколько строевых шагов, докладывает: Есть у Гоши приятель и собрат по интернату — Витя.

Вместе играют, гуляют, едят, разговаривают, понимая друг друга. В больнице Витю называют Бульбуляк. Во всяком случае, именно так случилось с Костей Ф. История где-то смешная, где-то грустная. Потому как, и того, и другого хватало в жизни этого Всё та же я. Про девушку, которая была бабушкой. Дольче вита с риском для жизни. При использовании материалов библиотеки ссылка обязательна: Книги автора Александр Сафронов. Гуд, но не очень. Сборник рассказов - Александр Сафронов. Полёт шмеля в условиях полярной ночи.

Остров Ша - Александр Сафронов. Луиза Кларк приезжает в Нью-Йорк, готовая начать новую жизнь. И попадает в другой мир, в…. Однажды утром пенсионерка Александра Калинкина обнаружила, что чудесным образом…. Отдал колонку, Завел девчонку. И вот как-то раз опять предложил, Но кто-то, наверно, его заложил, Ведь снова кидалово, косяков вталово. Никогда не забуду ему эту хрень. Теперь и весь двор хочет ёбнуть ему, Да кто, блин, такой?! Санёк ему чуть в глаз не дал, Но сдержался он — мой друг не вандал.

Час ночи, тридцать км от города, За 50 рублей масло — в общем, всё здорово. Нас менты чуть не взяли — виновен Му-му, Мокрые руки — мент спросил: Попал в аварию, вот это смесь, Упал на колени, испачкался весь. Пачки сигарет он без устали тырил, На чужое добро ручищи расфуфырил. Девчонке своей он делал контрольные, По ночам чертил чертежи подпольные.