Памятник Дюку Александр Воинов

03.07.2014

У нас вы можете скачать книгу Памятник Дюку Александр Воинов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

О том, что пленены пять румын и два немца, было известно уже всему штабу — утренняя сводка не только поступила в отделы, но и была вручена корреспондентам газет. Но Корнев морщит широкий, с залысинами лоб и говорит об этом как о совершенно секретном деле, о котором никто не должен знать. Впрочем, и о делах действительно секретных он говорит всегда так же. В конце концов, у каждого свой стиль. Корнев неторопливо прикрыл дверь поплотнее и, кашлянув, вновь склонился над столом.

Его круглое лицо выражало глубокую таинственность. Савицкий никогда не слышал этого имени, но сразу догадался, что, вероятно, это один из взятых в плен румын. Несколько мгновений Савицкий молча глядел на Корнева. Ведь это тяжелый удар!.. И как они, черт их возьми, могли узнать?.. Наметанным глазом Савицкий сразу отметил, что Корнев принес ему второй экземпляр.

Значит, уже начал действовать. Как, однако, он торопится, когда есть возможность выслужиться перед начальством! Передать можно и лично, и через посыльного. Впрочем, до того ли, когда какой-то неизвестный майор Петреску, которого разведчики перехватили на одной из тыловых дорог, на первом же допросе выбалтывает то, что так тщательно скрывалось от противника! Правда, Петреску ни одним словом не упоминал ни о месте предполагаемой высадки десанта, ни о времени. Но сам по себе факт очень тревожен.

Савицкий взял трубку и, пока слушал то, что ему строго выговаривал начальник штаба, все время смотрел мимо Корнева, в далекую степь. Он умел, когда ему это было необходимо, словно выключаться. Криком здесь не поможешь. Положение трудное, и из него надо как-то выходить.

Если даже показания майора Петреску — сплошная выдумка, если он лжет, чтобы видимой чистосердечностью спасти свою жизнь, все равно дело серьезно: А коль скоро это так, то несомненно противник внимательно изучает все участки и дороги, прикидывая, где с наибольшей вероятностью может произойти выброска. В этой ситуации переправлять разведчиков на самолете опасно. Очевидно, над их заданием еще придется подумать…. Когда они проходили мимо цирка, видавшего не одну яростную корриду, Савицкий остановился и сказал: Хемингуэй засмеялся и дружески потрепал Савицкого по плечу: А потом был бой.

Тяжелое ранение… На одном из последних уходящих кораблей Савицкого отправили на родину. В госпитале он узнал, что награжден орденом и получил звание полковника.

Через полгода его направили в разведку. Теперь полковник Савицкий был уже разведчиком со стажем. Когда-то он пошутил, что стаж разведчика надо исчислять со дня, когда ребенком он впервые играл в прятки…. Он стоял у окна и смотрел, как вдалеке, у рыжего оврага, трактор тащил пушку. Конечно, разлучить Тоню и Егорова проще простого: Тоню отправить на задание, а Егорова — в распоряжение штаба фронта… Фу, дьявол! Конечно, лучше всего, если бы этой проблемы вообще не было… Ах, Дьяченко, Дьяченко!

Ну и задал ты мне задачу! Уже готовы все документы: У Тони надежные справки, подтверждающие ее рождение в немецкой колонии под Одессой, и Егоров застрахован не менее надежно. Старые акции компании Черноморского пароходства и ссылка на богатого деда — вот аргументы, подкрепляющие версию, что коммерцией Егоров а отныне Иван Константинович Корш-Михайловский занимается по сложившейся в семье традиции.

И надо же придумать фамилию — Корш-Михайловский! Это ведь именно он постарался, чтобы фирма новоявленного коммерсанта звучала солидно: Да, но что же, черт возьми, делать? Может, оставить все по-прежнему, будто он ничего не знает, а Дьяченко ни о чем ему не рассказывал?

Действительно, почему он должен заниматься подобными делами, влезать в чужие отношения? Казалось бы, если два человека встретились и полюбили друг друга в этом вселенском пекле, за них только радоваться можно. Оба молоды, и кто знает, доживут ли они до конца войны. Он не станет вмешиваться, не должен. Невысокий, сутуловатый, он всегда щурился, когда смотрел на собеседника, как бы давая понять, что видит его насквозь, и даже о самых обычных вещах он сообщал таинственным полушепотом.

Савицкого смешили эти манеры провинциального Шерлока Холмса, и он подтрунивал над Корневым. О том, что пленены пять румын и два немца, было известно уже всему штабу — утренняя сводка не только поступила в отделы, но и была вручена корреспондентам газет.

Но Корнев морщит широкий, с залысинами лоб и говорит об этом как о совершенно секретном деле, о котором никто не должен знать. Впрочем, и о делах действительно секретных он говорит всегда так же. В конце концов, у каждого свой стиль. Корнев неторопливо прикрыл дверь поплотнее и, кашлянув, вновь склонился над столом. Его круглое лицо выражало глубокую таинственность.

Савицкий никогда не слышал этого имени, но сразу догадался, что, вероятно, это один из взятых в плен румын. Несколько мгновений Савицкий молча глядел на Корнева. Ведь это тяжелый удар!..

И как они, черт их возьми, могли узнать?.. Наметанным глазом Савицкий сразу отметил, что Корнев принес ему второй экземпляр. Значит, уже начал действовать. Как, однако, он торопится, когда есть возможность выслужиться перед начальством! Передать можно и лично, и через посыльного.

Впрочем, до того ли, когда какой-то неизвестный майор Петреску, которого разведчики перехватили на одной из тыловых дорог, на первом же допросе выбалтывает то, что так тщательно скрывалось от противника!

Правда, Петреску ни одним словом не упоминал ни о месте предполагаемой высадки десанта, ни о времени. Но сам по себе факт очень тревожен.

Савицкий взял трубку и, пока слушал то, что ему строго выговаривал начальник штаба, все время смотрел мимо Корнева, в далекую степь. Он умел, когда ему это было необходимо, словно выключаться. Криком здесь не поможешь. Положение трудное, и из него надо как-то выходить. Если даже показания майора Петреску — сплошная выдумка, если он лжет, чтобы видимой чистосердечностью спасти свою жизнь, все равно дело серьезно: А коль скоро это так, то несомненно противник внимательно изучает все участки и дороги, прикидывая, где с наибольшей вероятностью может произойти выброска.

В этой ситуации переправлять разведчиков на самолете опасно. Очевидно, над их заданием еще придется подумать…. Когда дверь закрылась, Савицкий поднялся с места, подошел к окну и глубоко вздохнул. Ему довольно сильно досталось, когда сраженный автоматной очередью шофер упал ему на плечо, а неуправляемая машина на полной скорости съехала в кювет и опрокинулась. Что произошло потом, Леон помнил смутно.

В полузабытьи он чувствовал, что его несут, но кто несет и куда, не понимал, и не было даже сил открыть глаза. Окончательно он пришел в себя, когда вдруг ощутил покой. С трудом подняв тяжелые веки, он не увидел ничего, кроме черноты. Где-то рядом послышалась русская речь, и от страха у Леона сжалось сердце. То, что показалось слепотой, на самом деле было черным сводом землянки. Но сквозь раскрытый дверной проем падал неяркий свет занимающегося утра, и одного быстрого взгляда хватило, чтобы заметить высокого немолодого офицера, склонившегося над столом с разложенными на нем пузырьками лекарств и пакетами марли.

Рядом с нарами стоял солдат с автоматом, небрежно висевшим на плече, и закуривал папиросу. Петреску крепко зажмурил глаза. Еще хоть несколько минут вырвать у смерти!

И даже нельзя застонать, нельзя попросить о помощи. Он лежал с закрытыми глазами, стараясь выиграть время. Саднило лоб, остро ныл правый висок, которым он обо что-то ударился, когда перевернулась машина.

Теплая тяжесть давила на грудь. Не в силах более сдерживаться, он перевел дыхание. На несколько мгновений в землянке наступила полная тишина. Потом в раскрытую дверь донеслось лошадиное ржание, где-то с курлыкающим звуком несколько раз ударила зенитная пушка, прогудел самолет, и снова все смолкло.

Сотрясение, конечно, получил основательное, но жить будет. Еще и твое отнимет…. Врач усмехнулся и промолчал. Снова, удаляясь, застучали кованые сапоги, и все стихло. Гулко пульсировала в висках кровь. Леон даже не предполагал раньше, что голова может так гудеть.

Наконец, чтобы умерить его страдания, вмешался сам бог. Часовой, очевидно, находился у входа, и его не было слышно. Приоткрыв глаза, румын оглядел землянку. Врытый в землю грубо сколоченный стол, медицинская сумка на гвозде, полотенце со следами крови брошено в угол, в другом углу — пара стоптанных сапог и начатая буханка хлеба на газете. И вдруг он заплакал — от боли, от одиночества и бессилия.

Он не сомневался, что его расстреляют, что, как только допросят и он станет не нужен, его тут же уничтожат. Им овладело ожесточенное, мстительное чувство. А ты, солдат, не получишь за меня орден! Острая боль пронзила голову. Леон покачнулся и прислонился к стене. До стола было не больше трех шагов, но ему показалось, что он идет вечность.

Глаза застилал темный туман. Он боялся только одного — вновь впасть в беспамятство. Неверным движением он опрокинул какой-то флакон, разлетевшийся вдребезги у его ног. Леон вздрогнул — звон стекла мог привлечь внимание часового. И чтобы успеть, во что бы то ни стало успеть, он схватил два первых попавшихся в руки пузырька с какой-то жидкостью и, выдернув из одного пробку, опрокинул его содержимое в рот.

Нестерпимым жаром обожгло грудь. Леон повалился ничком на стол. Глотнул, наверно, а остальное вылилось… Жаль! Смотри, как будто пошевелился…. По тому, как эти двое спокойно сидели на своих скамейках, ведя неторопливый разговор, Леон понял, что отравиться ему не удалось. Но теперь уже его без присмотра не оставят. Они будут дежурить около него час, два, сутки, недели — сколько угодно! Ах, если бы можно было бесконечно лежать вот так, с закрытыми глазами, и в какой-то миг умереть!

Его стал душить раздирающий грудь, мучительный кашель. В ту же минуту над ним склонился коренастый человек, лысоватый, с острым прищуром глаз. Чай был приторно сладкий, и от него пахло веником. Жестяная кружка обжигала губы, но Леон жадно глотал.

Врач сидел, опершись о стол локтями, молча смотрел, как пленный пьет, и временами переглядывался с коренастым офицером, раскладывавшим на другой стороне стола листки бумаги, карандаши и какие-то документы. Это, вероятно, солдаты, которые станут его избивать, едва он откажется от показаний.

Но за дверями было тихо, если не считать доносящихся звуков отдаленной стрельбы. А в том, с какой тщательностью офицер занимался своими бумагами, было нечто успокаивающее. Леон отвечал по возможности коротко, односложно, а сам вглядывался в лицо офицера, ведущего допрос. Однако на этом сухом, замкнутом лице он ничего не мог прочесть. Оно не выражало ни ненависти, ни участия, ни даже просто интереса… И в коротких репликах, которыми изредка обменивались офицеры, не таилось угрозы. Леон, конечно, ничем не выдал того, что понимает по-русски, но ему казалось, что допрашивают его лишь для порядка, на самом же деле им обоим скучно и они хотели бы скорее покончить с формальностями.

Ему нужна была ясность, вот и все! Только не говорите, пожалуйста, банальных фраз о том, что все, мол, зависит от степени моей искренности. В это я не поверю. В конце концов, какая разница — часом раньше, часом позже; спокойствие обманчиво: А что этот круглолицый, со свирепыми глазками станет делать, когда Леон откажется давать показания?

Сквозь жаркую пелену откуда-то издалека донесся голос:. Придя в себя, Леон долго молчал, ощущая горькую сухость во рту. Но офицер ничем не выдавал своего раздражения. Он сидел за столом и перочинным ножиком сосредоточенно оттачивал карандаши. Врач разложил перед собой на бумаге хлеб, помидоры, кончиком ножа поддевал в консервной банке куски мяса в желтоватой пленке холодного сала и отправлял в рот.

Выясняет мои намерения, торгуется. Но попади я в его лапы, не лежал бы вот так, как барин… Он бы мне уже иглы под ногти загонял! Леон невольно приподнялся на локте, затем, опираясь обеими руками о нары, сел, стараясь не шевелить головой. Пациент набирается сил на глазах! Леон несколько мгновений сидел молча. Ему хотелось сказать им что-то едкое, злое. Этот подполковник, кажется, считает его гестаповцем. Но он будет продолжать игру до конца, и никто не узнает, что он понимает по-русски.

Это, пожалуй, единственный его шанс, если вообще еще можно говорить о шансах. Но только на те вопросы, которые не роняют моей офицерской чести. Корнев вдруг отложил карандаш. В его замкнутом взгляде появилось какое-то новое, почти веселое выражение.

Если бы не некоторый акцент, Леон подумал бы, что перед ним сидит румын. Корнев говорил по-румынски легко, пользуясь редко встречающимися оборотами и идиомами. В какой именно момент Леон сказал, что ожидается воздушный десант русских, этого он потом не мог вспомнить.

Но он сказал это, и по тому, как вдруг остановился взгляд подполковника, сразу понял, что сообщение вызвало интерес. Подполковник вцепился в него, словно клещами. Откуда пленному известно о десанте? В каком именно штабе? Где, по мнению немцев, этот десант должен высадиться? Он допрашивал с такой дотошностью, словно речь шла о немецком десанте. А ведь Леон ее придумал, эту версию, будто немцы ждут высадки советского десанта.

А там кто знает — судьба ведет людей непостижимыми путями. В первые минуты Леон даже порадовался, что его маневр удался, но, поняв, что подполковнику важны подробности, испугался. Что еще он мог прибавить?

Действительно, среди офицеров ходили слухи о том, что возможен советский десант, но это были лишь предположения, основанные на оценке сложившейся обстановки. А Леон, стремясь убедить русского офицера в своей правдивости, говорил об этих слухах как о достоверно известных ему сведениях. И это могло очень скверно кончиться! Впрочем, обратного хода уже не было, и он решил твердо стоять на своем. Боже, как трудна битва за жизнь! Какого нечеловеческого напряжения она требует! Но вот разговор подошел к концу.

Леон видел, как торопливо он нумерует и складывает листки допроса. Потом, согнув бумагу пополам, он сунул их в кожаную полевую сумку, висевшую на боку, и, попрощавшись с врачом, почти выбежал из землянки….

Хлопнула дверца машины, зашумел мотор, и послышалось шуршание колес о гравий. Через полчаса за Леоном пришли двое конвоиров и на вездеходе повезли его куда-то по дороге, петлявшей среди серых, выжженных солнцем холмов. Тряская дорога утомляла, но он мог держать голову прямо, и, хотя висок изредка пронзала острая боль, все же его не кидало в беспамятство. Он прислушивался к разговору конвоиров, и постепенно, из разрозненных реплик, понял, что везут его в какой-то большой штаб, где его будет допрашивать полковник Савицкий, какой-то большой начальник, о должности которого солдаты умалчивали.

Ему хотелось подробнее узнать, кто этот человек, но, позабыв о Савицком, солдаты стали говорить о какой-то девушке, которая одному из них писала из тыла письма, потом прислала свое фото, а теперь вот пишет, что хочет выйти за него замуж….

Солдаты обсуждали это дело совершенно серьезно. Второй солдат одобрял девушку. Леон сумел взглянуть на фотографию. Девушка действительно была красива. Толстая коса, конец которой терялся за обрезом фотографии, лежала на правом плече, сползая вниз, заплетенная в тяжелые пряди. А глаза, то ли светло-серые, то ли голубые, смотрели с выражением первозданной наивности, но Леон подумал, что, наверно, она довольно глуповата.

Слушая эту бесхитростную историю, Леон подумал, что, пожалуй, зря не женился на той, в Плоешти. Она ведь была и красива и умна. Не захотел быть мебельщиком!.. Впрочем, о чем жалеть? Мебельная фабрика несостоявшегося тестя, вероятно, сгорела во время бомбежки, а его, Леона, ждет теперь отнюдь не свадьба. Его поместили в домике на краю деревни.

В маленькой комнате стояла койка, застеленная серым ворсистым одеялом, табуретка и грубо сколоченный стол. С потолка свисала на шнуре электрическая лампочка, но она не горела. Его не заперли, нет, но под окном маячил часовой. Не все ли равно?! И все-таки он ощутил счастье от возможности растянуться на койке и не двигаться. Через час принесли обед — два котелка, в одном суп, в другом гречневая каша с тушенкой. Грубовато, но вполне сытно. Да он и не думал о еде. Он думал о человеке, с которым предстоит скорая и неминуемая встреча….

И вот перед ним действительно сидит полковник, сравнительно молодой, черноволосый, с интеллигентным, выразительным лицом. И хотя ничто, казалось, не предвещало грозы, это не успокаивало.

Наоборот, Леон был слишком опытен, чтобы не ожидать ловушки. Когда, сейчас или позднее, начнется самое страшное? Он увидел, как полковник перебирал лежавшие перед ним на столе листки, и, разглядев вверх ногами свою фамилию, сразу понял, что допрашивавший его раньше подполковник уже успел перепечатать протокол допроса. Пока Витя переводил, спотыкаясь на словах, которые давались ему не без труда, у Леона было время подумать над ответом. Но он внимательно смотрел в рот переводчику, словно только от него и узнавал содержание вопроса.

Его пухлое лицо взмокло от пота. Видно, он имел не очень-то большую практику. Пока переводчик переводил, уточняя у Леона значение отдельных слов, полковник слушал с полным вниманием. Виктор переспросил, и Леон уже более уверенно кивнул. В конце-то концов, его сообщение не расходилось с истиной. Действительно, он сам видел доты на берегу Каролина-Бугаза. В конце концов, не обязан же он знать, когда они строились! Они существуют — вот что главное, и, значит, он не лжет. Через несколько минут конвойные вели Леона обратно, в хату на краю деревни.

Он напряженно восстанавливал в памяти только что состоявшийся разговор, все, о чем его спрашивал Савицкий, вдумывался в значение каждой интонации полковника, каждого его жеста. И каждого своего ответа. И хотя, как ему казалось, он вел себя правильно, будущее все равно представлялось беспросветным.

И еще понял Савицкий, что дополнительных военных сведений Петреску сообщить не сможет, вряд ли он знает что-нибудь еще, но им, Савицкому и Корневу, он может еще послужить. Испытующе, с холерическим блеском в темных глазах.

Нет, он не производит впечатления малодушного человека. Хорошо держится, спокойно и с достоинством. Только глаза выдают его истинное состояние. Но почему он так просто рассказал о том, о чем должен был бы молчать? Над этим, пожалуй, следует серьезно подумать.

Вечером Савицкий созвал группу офицеров. Конечно, далеко не всех подчиненных он мог приобщить к обсуждению своего плана — когда, где и каким образом засылать разведчиков. Его советчиками оказались молчаливый Корнев, быстрый Дьяченко и еще двое.

Говорили долго, горячо спорили, и все же решение не приходило. Самолетом — пока опасно, а с моря — трудно, необходима долгая и тщательная подготовка. Если бы не широко раскрытые окна, все давно задохнулись бы от папиросного дыма. И надо же было, чтоб именно в этот трудный для всех момент мимо разведотдела, возвращаясь со стрельбы, проходили Егоров и Тоня.

По комнате пробежал легкий, вполне дружелюбный смешок. После долгого напряжения вдруг наступила разрядка. Корнев встал, разминаясь, подошел к окну, долгим взглядом проводил Егорова и Тоню, пока их совсем не заслонили деревья, росшие вдоль дороги.

Потом обернулся, оглядел всех, кто сидел в комнате, и с присущей ему грубоватой бесцеремонностью сказал:. Савицкий не раз возмущался полным пренебрежением Корнева к элементарному такту, но настолько терялся в этих случаях, что вовремя не находил слов, чтобы его одернуть.

А потом уже считал, что не стоит, момент упущен. Сейчас, после очередной выходки подполковника, он опять смолчал. А Корнев, неторопливо прикрыв дверь за последним покинувшим комнату, подсел к столу. По опыту, долгому и многотрудному, Савицкий знал, что если уж Корнев что-нибудь придумал, то хоть четвертуй — будет стоять на своем. Выслушав, Савицкий молча долго изучал лицо Корнева.

Да, довольно хитроумный план возник в этой лысой башке! По роду своей работы Савицкий был далек от всякого рода фантазий. Его интересовала прежде всего реальность той или иной операции, того или иного плана. В предложении Корнева все было на грани реальности и фантастики, и все же оно было интересным и заманчивым.

Корнев сидел, тяжело опершись о стол локтями, и ждал решения Савицкого. А Савицкий молчал и думал. Конечно, история разведок знает случаи и похитрее, и посложнее, но…. Но в нем пока еще много неизвестных.

Справится ли Тоня со своей ролью? Достаточно ли естественно себя поведет? И не похоже ли вообще все это на легковесную пьесу о разведчиках, написанную лихим драматургом? Только вот Дьяченко, когда к вам звал, сказал, что, может быть, все еще изменится….

Тоня сидела у стола, положив руки на колени, этакая примерная первая ученица. Только в серых глазах затаилось беспокойство. Конечно, ее тревожит неизвестность, не может не тревожить. Узкие, худенькие плечи торчали под гимнастеркой, и вся она, маленькая, какая-то незащищенная, казалась случайно забредшим сюда подростком, которого нужно немедленно отослать к родителям. И Савицкий подумал, что, не будь сейчас войны, Тоня, наверное, не только бы не научилась прыгать с парашютом, работать на радиоаппаратах, подслушивать телефонные разговоры, стрелять из пулемета и автомата, а и мелкокалиберной винтовки не держала бы в руках.

И на парашютистов, спускающихся на поле Тушинского аэродрома во время летнего авиационного праздника, глядела бы с детским восхищением. И училась бы в институте, а по вечерам спешила бы на свидание с каким-нибудь студентом.

И не было бы в ее жизни никакого Геннадия Егорова. У Савицкого было свое мнение о репутации веселого и довольно бесшабашного одессита, которую Егоров сам себе создал.

Но, во-первых, Егоров родился в Виннице, во-вторых, за его веселостью и кажущейся непосредственностью скрывалась немалая практичность. Конечно, она ему помогала в той сложной жизни, которую приходилось вести, но все же эта черта характера напоминала о себе довольно часто. Егоров умеет заводить знакомства с полезными людьми, такими, например, как кладовщики складов Военторга.

Правда, ему нельзя отказать в доброте, он с готовностью делится с товарищами результатами этих знакомств. Однако Савицкий не мог простить Егорову, что тот как-то мало думал о будущем. Когда-то несколько месяцев проучился на курсах товароведов, так их и не закончил, он считал себя специалистом по фруктам, и эта неопределенная специальность, казалось, полностью его устраивала.

Два килограмма в день!.. Несерьезно все это для человека двадцати семи лет! И как только этот рыжеватый парень мог затуманить Тоне мозги? Но это мгновение прошло, что-то в выражении глаз Тони смягчилось, и опять перед ним сидела девушка, с которой Савицкому казалось странным и неловким вести сложный разговор.

Ее покорно сложенные на коленях руки, и внимательный взгляд серых глаз, в которых читались доверие и готовность сделать все, что ей прикажут, и юная непосредственность в выражении чувств — все это трогало и успокаивало Савицкого. Что ж, может, Корнев и прав? Общение с Петреску станет для девушки суровым экзаменом, который покажет, на что она способна.

И даже однажды Бармалея!.. Он долго молчал, не зная, как приступить к главному. Весь его жизненный опыт вдруг оказался недостаточным для того, чтобы сказать то, что ему было нужно, и при этом не уронить достоинства — ни своего, ни Тониного. В дверях появился Корнев со своей потертой папкой — он всегда ходил с нею на доклад к начальству. На этот раз Савицкий явно обрадовался появлению подполковника — вдвоем они более толково объяснят Тоне ее задачу.

Начинать надо, вот и все…. Он врезался в разговор, как ледокол в толщу льда, и действительно в комнате словно похолодало. Тоня зябко повела плечами и напряженным взглядом смотрела на Корнева. О нем мы тебе скажем позднее. Сейчас главное — чтобы Петреску увидел в тебе своего ангела-спасителя. Когда прикажете идти к румыну? Не хочу, чтобы ты шла к этому типу! Неужели ты не понимаешь? Я ведь не сама напросилась!

Они стояли внутри старой, заброшенной риги, давно не слышавшей голосов людей, скрытые от посторонних глаз скрипучей щелястой дверью. Почерневшие кривые жерди подпирали стены. И все это еще больше усиливало тоску, душевную тревогу, ощущение какой-то безысходности. Но заброшенная рига была единственным местом на земле, где они могли поговорить, не чувствуя на себе посторонних взглядов. Егоров стоял, прислонившись к косяку, нахохлившийся, злой, в низко надвинутой на глаза смятой фуражке.

Его худощавое лицо потемнело и осунулось за эти минуты. Тоня зябко куталась в шинель, наброшенную на плечи. Она ощущала глубокую вину перед ним, хотя и понимала, что, в сущности, ни в чем не виновата.

Да он, наверно, сам прожженный разведчик! Он же тебя насквозь увидит! И придушит при первой возможности! Последние слова он произнес с такой убежденностью, что Тоне стало еще холоднее и от страха перехватило дыхание. Но больше слов не нашлось. Быстрым движением он привлек ее к себе, ткнулся в щеку жесткими, обветренными губами и выбежал из риги.

Тоня смотрела, как, ссутулившись, Егоров бежал по полю, а когда он исчез за ветлами, прижалась лбом к шершавым доскам и заплакала. Все это время Дьяченко терпеливо ждал Тоню у плетня, окружавшего хатку разведотдела. И вот наконец она подошла, уже спокойная, внутренне собранная. Дьяченко повел ее в дальний конец деревни, по пути давая последние наставления. Чайку согрей… В общем, постарайся быть с ним помягче. Они остановились у плетня, за которым стояла хата, двумя окнами смотревшая на дорогу.

На ступеньках крыльца сидел часовой, покуривая папиросу. Увидев лейтенанта, он стремительно вскочил. А в девятнадцать тридцать явись к Савицкому и доложи, как идут дела… Круглов! Пропусти ее к пленному. Дьяченко повернулся и быстро пошел назад. А Тоня еще постояла у крыльца, собираясь с мыслями. Сейчас она должна сделать шаг, может быть самый серьезный и трудный в жизни. И ни Геня, ни Савицкий, никто на свете не сможет заменить ее в той борьбе, которую ей предстоит вести одной — с глазу на глаз с врагом.

Скрипнула обитая мешковиной дверь, и, чувствуя, как сильно бьется ее сердце, Тоня перешагнула порог. Пленный лежал на койке одетый, даже не сняв сапог, накрывшись с головой шинелью. Но Тоне почудилось, что он следит за нею из-под воротника. Ощущая скованность, она вышла на середину хаты, выбрала местечко на старом, щербатом столе, заставленном котелками и пузырьками, и положила на него медицинскую сумку.

Уйти, а затем вновь вернуться? Или, может, сесть на табуретку и ждать, когда он заговорит?.. Нет, не так она представляла себе этот первый момент.

Ей казалось, что пленный встретит ее пытливым и настороженным взглядом, а она сразу, с ходу начнет входить в свою роль…. Она постояла у стола, глядя в окно, где маячила голова часового.

День кончался, и тени от дальнего леса, казалось, наступали на деревню. В хате сгущался сумрак. В темнеющем небе кружили птицы…. Тоня почему-то думала, что вот уже наступил март и скоро, совсем скоро день ее рождения. Под ногами Тони резко скрипнули половицы. Для разведчика терпение — тоже оружие.

Если пленный не спит и наблюдает за ней, пусть видит, что она пришла с добрыми намерениями. Тихо звякнул котелок — она составила его со стола на скамейку, рядом поставила пузырьки, а свою сумку положила у ног на пол. Потом в пазу большой остывшей русской печки нашла тряпку, вытерла ею стол, вышла в сени и вымыла котелок, зачерпнув талую воду из ведра. Через несколько минут все было вновь расставлено на столе, но уже аккуратно, в порядке. Достав в углу веник, Тоня подмела пол.

Делая все это, она старалась незаметно наблюдать за пленным — что-то слишком уж тихо он лежит. Но вот шевельнулась шинель, воротник на мгновение отогнулся и тут же снова упал на лицо пленного. Все же она успела заметить блеснувший глаз. Ну вот, игра началась… И Тоня почему-то успокоилась. Игра началась, и она будет вести ее по всем правилам.

Наверно, хату не подметали с тех пор, как ее покинули хозяева. Она собрала сор в старый, истоптанный половик, связала его концы узлом и потащила во двор. Да заставь этого красномордого самого поработать! Подожди, я его растолкаю! Он уже хотел войти в избу и растолкать румына, но Тоня, обогнав его, вспрыгнула на верхнюю ступеньку крыльца. Взбежав на крыльцо, Тоня быстро притворила за собой дверь и замерла на пороге.

Пленный сидел посреди комнаты на табуретке и смотрел на нее в упор. В его позе не чувствовалось настороженности, а взгляд был почти дружеским. Не поздоровавшись, она прошла мимо румына, подняла свою пухлую санитарную сумку, снова водрузила ее на стол и слишком долго копалась в ней, стараясь собраться с мыслями. Пленный молчал, и она чувствовала на себе его внимательный взгляд.

Если бы она пришла сюда только для того, чтобы наложить повязку на голову раненого, ей было бы совсем легко. Но ей требовалось расположить к себе человека не только незнакомого, чужого, но враждебного уже по одному тому, что он одет в форму офицера вражеской армии. Она чувствовала, как дрожат руки. И вдруг Тоня услышала его голос. Она не знала ни слова по-румынски, но по интонации поняла, что пленный за что-то явно ее благодарил.

Голос у него был низкий, спокойный, приятный. А теперь, когда он заговорил, она облегченно вздохнула. Для этого надо было всего-навсего попасть в плен к русским. Она продолжала стоять у окна, сжимая в руке бинт и забыв, что ей следует перевязать ему голову, и ей казалось, что она невероятно устала и надо выиграть хоть немного времени, чтобы унять дрожь в руках.

Леон сидел на табуретке в расстегнутом кителе. Белая повязка, немного ослабнув, сползала на глаза, и он время от времени сдвигал ее.

Заметив это, Тоня сказала:. Вощеная бумага затрещала под ее пальцами. Он старался говорить с юмором, но Тоня понимала, что его томит неизвестность, что он жаждет услышать от нее слова, которые приоткроют ему будущее.

Да, именно этого хотел Леон: Он думал, что эта девушка, на вид такая юная и непосредственная, конечно, многое знает, во всяком случае может знать. Ведь ей хоть что-то сказали, когда послали к нему! Леон поморщился, то ли от ее слов, то ли оттого, что Тоня начала отдирать от раны старую повязку. Она видела, как на лбу румына выступила испарина. Его руки вцепились в края табуретки, и весь он напрягся.

Нет, никогда бы она не могла быть медсестрой!