Снег на болоте Александр Павлов

03.07.2014

У нас вы можете скачать книгу Снег на болоте Александр Павлов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

На обломках стволов, занесённых в половодье, сидели девушки и возгласами поощряли смельчаков. В разлапистых елях чудились бородатые лица в мериносовых шапках. Отраженье берёзовой рощицы колыхалось в тёмных омутах. Под косогором, куда вели ветхие мостики, перекинутые через русло ушедшего ручья, возникающего затем в брошенном глиняном карьере сверкающим водопадом, стоял оранжевый дом с мельницей на первом этаже, укреплённом бутом.

В грязных лужах перед ним виднелись колеи от колёс, поросшие по краям лишайником. Дальше местность выравнивалась, ровными проборчиками белели улочки, кое-где замощённые кирпичом с клеймом владельцев обжиговых заводов, с тротуарами из кругляка. С фасадов двухэтажных домов - первый обычно выкладывался из кирпича, второй же был из древесины - глазели окна с резными наличниками. Поверх узорных карнизов пролегал водосток. Николай Егорыч устанавливал переносной треногий мольберт, укреплял на нём подрамник с холстом и принимался готовить палитру, выдавливая масляные краски из свинцовых тюбиков в определённом порядке.

Закреплял кнопками лист бумаги на куске фанеры, открывал коробочку с набором акварельных красок, садился на раскладной стульчик. Николай Егорыч брал из коробки уголёк и начинал рисовать.

Рисунок был линейный, кое-где добавлялась штриховка и растирка. Иногда он брал тряпочку и легко удалял неверности. Когда все было скомпоновано, сбито и стало на свои места, он приступал к живописи. Первую прописку он делал обобщённо, сведя всё к нескольким крупным цветовым пятнам.

Делалось это жидко, тонко, с протиркой. Собственно, это был малярский канон - составление нужного колера и окраска им соответствующих мест холста. Колер для масс деревьев, архитектуры, неба и воды. Следующее письмо шло по окрашенному грунту со всеми колористическими тонкостями. Взяв чистую кисть, брал ею охру золотистую, сиену натуральную, марс оранжевый и, образовав нужную смесь, наносил на холст дома и хаты.

Мазок был корпусный, но мягко входил в прописку; он клал новые замесы из веронской земли и кадмия желтого для зелени, кобальта голубого и стронциановой для неба, затем, зацепив краплак и берлинскую синюю, погружал их в пространство для воды, оставляя пропуски первоначальной прописки. Постепенно создавал густоту цвета, его насыщенность и сложность.

Работа стала приобретать форму и материальность. Наконец он снимал холст с мольберта, ставя его на землю, отвернув от солнца и вглядываясь, подходил и кое-где трогал кистью. Дальше все делалось по частям. Каждую он старался написать враз. Мазок нёс в себе нужный цвет и тон - выстраивалась форма, создавались планы, уточнялась пространственная взаимосвязь.

Этюд радовал бодростью и цельностью живописной ткани. Этюд получался глухим и тёмным. Места, которые он решал переписывать, выскабливал до холста. Постепенно нарушалось взаимодействие масс, утрачивалась свежесть. На серо-синие вечерние пески и залысины отмелей, лимонных от света молодого месяца, спускалась прохлада.

Тимофей складывал папку с рисунками и акварелями и направлялся домой улочками, погружающимися в мягкий сумрак. У двухэтажного дома, где размещалась полиция, пасся конь для дежурного пристава.

Сам он в цивильном платье сидел на крыльце, готовый к патрульной службе. Она заключалась в двух-трёх проездах по вечерним улицам и дремотному сиденью в участке до утренней смены.

Все убранство каждой комнаты составляли два колченогих стула, диван с прорвавшейся обивкой, стол да миска для умывания. На стене — обязательные портреты двух Ротшильдов и барона Гинзбурга. Цирюльник запирал дверь на амбарный замок. На опрятной площади высился католический храм с контрфорсами, построенный на пожертвования графини Браницкой. Из-за деревьев виднелись маковки церкви. Миновав площадь, Тимофей оказывался у дома почтового ведомства. Из открытых окон особняка напротив доносились звуки скерцо Шопена - играла жена врача Калики, учившаяся, как водится, у Антона Рубинштейна.

Пока он ужинал - не кушай глаза у рыбы - тетя рассматривала сделанные им за день рисунки и довольно посмеивалась, узнавая местность. Он прижимался кудлатой головой к её руке. В мыслях он совершал для неё геройские поступки, защищал от грабителей, укрывал от врагов. Ему хотелось нежно ухаживать за ней во время болезни. Комната после побелки пахла крестьянской хатой.

Высокие кровати с никелированными спинками отделялись от вогкой стены ковриками, на которых в хороводе кружились нимфы, а парящие амуры целились в них любовными стрелами.

Перины, пышные и прелые, казались брюхом большой белуги с исчервленными внутренностями. Взбитые подушки под кружевами, вышитые полотенца, гардины темно-вишневого цвета придавали комнате налет театральности. Дубовый стол с резными круглыми ножками стоял посередине комнаты и был накрыт толстой плюшевой скатертью, на которой белели салфетки в форме кленового листа. Из- за тяжёлой рамы трюмо выглядывала узкая открытка с изображением упитанной девочки, её кудрявые до плеч волосы, скреплены заколкой в виде цветка.

В одной руке она держала ветвь тамариска, другой теребила нательный крест. Пупсы в чепчиках и капорах сидели на покрывалах, соединив ладошки. Набитые чучела птиц висели у входа на лакированных сучьях. Крупные вьющиеся растения ползли по жардиньеркам.

Тимофей иногда испытывал дурноту от тесноты и предпочитал спать летом в саду или на веранде. Спёртый воздух, замкнутые пространства вызывали у него тревогу и меланхолию. Рисование обогатило его периферийное зрение: Иногда, задумавшись, он обнаруживал в хаотических скоплениях предметов некие подвижные калейдоскопические образы: Николай Егорыч учил его рисовать на простых объёмах.

Изучались законы перспективы, чтобы их выстроить, и методы штриховки, чтобы их выявить. Направления штрихов и их пересечения лепили статический объект и создавали фактуру материала.

Он приучал его к дисциплине в штудиях предмета. Пейзаж, натюрморт и подчас портрет художник рассматривал как отдельные части больших композиций. Примером настоящей живописи для него оставались передвижники. Тициан, Рафаэль, Тинторетто - это совсем недурно, но не свои в полной мере.

Он растолковывал, как отделить планы, введя воздушную перспективу, где ослабить линию, а где сделать акцент. Здесь нежная шероховатая лента должна нырнуть и тотчас же сузиться, попав в воздушную границу кроны.

Затем, едва касаясь, выводим её на поверхность водных масс и делаем растирку пальцем Необузданный цвет, его интенсивность отражали ликование мальчика перед чудом краски. И в то же время на бумаге мы создаём иллюзию пламенного дня и лунной ночи. Полюбуйся прозрачностью акварельной заливки и пойми нежность их душ и благородство замысла! У тебя же цвет выпячен как болезнь, как наваждение. Он полагал в ученике смутное и шалое мирочувствие, ведущее в никуда, опасно граничащее с бездарностью. Но в то же время нельзя не признать в напористых композициях ученика и сильного конструктивного начала.

Неужели великие холсты созданы на основе подобных схем и законов? Не есть ли это анахроническая искусственность, скрывающая бессилие? Тимофей проверял точки схода линий и граней на линиях горизонта на эстампах различных художников - Пиранези, репродукциях картин Каналетто, Вермеера; и в маринах венецианцев и голландцев; в интерьерах немецких костелов; пражских и венских урбанистических композициях; итальянских видах; изображениях русских казарм и плацев, помещичьих усадеб и околиц уездных городков, - всюду усматривалась приверженность к тем же законам.

Правда, были и отклонения, когда сбивался фокус параллельного предмета, тогда движение грозило стать бесконечным. Он смирялся перед очевидностью, - здесь была тайна. Тимофею также вменялись в обязанность присмотр за художником и уборка квартиры. Уход в силу вредных привычек учителя был делом пренеприятным, зато уборка превращалась в раскопки завалов из папок с литографиями, этюдами, зарисовками, слежавшимися на антресолях, в шкафах и в ящиках письменных столов.

Отлично, право же, отлично, как плавание Колумба! Но к чему же этот безвестный труд и бесславный путь?

Это ещё и обязанность возвышать свой народ. Тогда Николай Егорыч терпеливо пояснил: И бродячий лирнык, и твой отец, собирающий безыскусные народные поделки, и безымянный имярек, отдающий досуг живописи, все вместе участвуют в создании крупного таланта, выражающего дух нации. Это бесспорно и мучительно для выразителя.

Он, ощутив себя титаном, бунтует против Олимпа, за что несет страшное наказание. После сданного экстерном курса прогимназии, он поступил в реальное училище. Там его неотесанность вызывала насмешки. Был он вспыльчив и часто дрался и голыми руками, и ремнём, намотанным на фаланги пальцев, как кастетом. Его замечали во многих озорствах: Он же натолкал в галоши математику скомканную бумагу, и тот едва не порвал их, пытаясь втиснуть ботинок. Но вот прибил их к полу уже кто-то другой, и геометр грохнулся об пол вовсе не по его вине.

И стол натерли чесноком не по его наущению. Жестокие гимназические повадки наследовались от предыдущих поколений. Живучие в силу их неписанности и запретности, они обладали властью неких тайных свидетельств. Били ябед, высмеивали зубрил, изощрялись в подсказке. В норму входили употребление спиртного, курение, шалые анонимные песенки. Сестрёнку - гимназистку в колодце утопил Только больше дымила пахитосками, устраняя запах мятными монпансье.

Он пропускал уроки, шатаясь окольными путями или укрываясь в роще, бесцельно порой, чаще мусоля карандаш. Порой он подавался чувству, что всеми покинут. Порядки в училище были строгие - два раза нарушения, вызов родителей, третьего не было - выгоняли. Тимофею пригрозили отобрать казенный кошт.

Въедливый и дотошный, он представлял тип ущербного себялюбца. Невнимание к его предмету приводило его в бешенство.

Он гонялся по партам за нарушителями и нещадно лупил их указкой. Всего понемногу, а как итог — нуль. На педсоветах его объявлял зачинщиком провалов уроков. Юзефа задабривала латиниста подарками. Преподаватель математики излагал свой предмет уныло и безнадежно, без веры, что хоть кто-то сможет одолеть эту высокую науку. Ответы он выслушивал невнимательно. Погрузившись в свои мысли, с удивлением смотрел на умолкнувшего ученика, чесал от горла до подбородка дряблую шею и ставил неуд в журнал.

Кто бы это вынес! Математик закончил 1-ю киевскую гимназию, курс в университете св. Там он набрался профессорских замашек. Писал на доске условие задачи, затем обводил класс страдальческим взглядом и произносил: Эти несложные преобразования обходились ученикам, а чаще родителям, в целые вечера или воскресные дни. Он был похож на переписчика в заношенном костюме с торчащими из-под брюк завязками кальсон, потертым портфелем подмышкой и стоптанными башмаками.

Математик одиноко жил при училище в казенной квартире. Ничто не выдавало в нём тихого пьяницу. Закон Божий читал, как с амвона, неряшливый рыхлый дьяк, бывший бурсак. Он пел в хоре при собрании любителей искусств и пользовался вниманием дам. На уроках рисования каждый занимался своим делом. Преподавателя словесности явно тиранила жизнь. Подлинная поэзия откликается лишь на страдания. Бренность и тленность бытия единственные достойные внимания темы.

Он носил студенческую куртку, намек на бунтарство, лишившее его университетского образования, и пальто на белой подкладке. Он мечтал о поклонницах, поверявших бы дневникам влюбленность в его демоническую натуру, но был обречен на прозябание и забвение. Тимофей возмужал, в нем пробудилась чувственность. Он запустил занятия, стал грубить и назвал тетю Юзефу дурой. Впрочем, тут же раскаялся, и она немедленно простила его. Капризный, одичавший, высокомерный отрок - дядя Николай пригрозил его выпороть казацкой нагайкой.

Его видели у зеркала, в дионисийском венке с улыбкой фавненка рассматривающего себя обнаженным. Нагота женского тела в картинах Джорджоне, Кореджио, Джотто, Гойи вызывала у него ликование чистого толка. Николай Егорыч был не прочь порассуждать на эту тему.

У женщин неизбывно желание быть прекрасными, и они формируют себя согласно фантазиям талантливого художника. Идеалом женской наготы для него являлись матроны и наяды Рубенса или роскошные Данаи Возрождения. Ученика же пленяли резвящиеся девушки Буше и Фрагонара, нежащиеся на перинах, грациозные, жизнелюбивые создания с цветами в венках, роняемых в томных хороводах. Их пряная кожа, манящие уста, уступчивая розовая плоть, проступающая под прозрачными одеждами, матовый лунный блик на плечах и груди, волосы, отливающие светом звёздных россыпей, ввергали Тимофея в экстатическую мечтательность.

В тишине ночи он грезил, мысленно вдыхал струи гашиша; слышал дробь тамтама в ритмах сенегальских танцовщиц, пляшущих с повязкой на содрогающихся бедрах. Он вообразил, что любит Марту, дочь учителя словесности. В час их знакомства она сидела, в глубине сквера, освещенная рассветом, опершись подбородком на локоть, лежащий на спинке каменной скамьи. Ленты шляпы перемежались с тугой косой.

Серый жакет из камлота на длинном форменном платье придавал ей лет. Черные волосы, разделенные пробором, полукружьем спадали до бровей и косо прикрывали уши. Глаза её сияли, лицо румянилось - она ждала его приближения. Он шел и приблизился, и присел на корточки против неё. Она расхохоталась, прервав томление.

Всё изумляло в ней. Он дивился каждому её слову. Лицо его при этом приобретало напряженное выражение и принимало глупый вид - непроизвольно открытый рот, играющие поднятые брови, многозначительный взгляд. Тимофей постоянно рисовал её дом и улицу, вытоптанную и узкую, словно траншея. Тени от старых тополей стелились по земле, карабкались по стене, изломавшись на крыльце в три ступеньки. В лиловой тени от дома теплились пыльные оранжевые проплешины света.

Однажды дверь перед ним открылась, и его пригласили на чаепитие. Одобрили рисунки и угостили кизиловым вареньем. От смущения он вел себя развязно. Белый шпиц тявкал на гостя. Тимофей норовил его незаметно ущучить. В другой раз девушка пригласила его в свою комнату, смежную с гостиной. Он увидел стол для занятий, кушетку, с которой постель убиралась в пузатый шкаф. Там же находились её одежды. Тимофею хотелось стать нежной кожей кушетки, на которой она спала. Он незаметно прижался лицом к её полотенцу.

Стало ясно, что она раздевалась пред зеркалом шкафа. А ведь в одежде горбилась, стеснялась до времени развившейся груди. Марта была заворожена его хватким взглядом, его требованиями: Он изобразил её юной гречанкой в прозрачной кисее, открывавшей левую грудь. Полы материи, расходясь от узла на поясе, обнажали бедро и продолговатое колено. Ступни утопали в траве. Угадывался нежный живот с темнеющим мыском под ним. Он подарил ей набросок и подписался.

Она зарделась и быстро спрятала в стол. Ваша шейка склонилась эмалевой тростью. Покатилась звезда в малахитовый мох. И ракитовый куст на церковном погосте. Целовал стебельки ваших трепетных ног Во сне юноша оказывался во власти смутных видений. В проблеске света увидел Лукаша, пытающегося зацепить суком дерева подол маленькой Марты. Лукаш не ответил и с молчаливым, загадочным упорством принялся работать с них парный портрет.

Они стояли под большим деревом, обнявшись. Внезапно Лукаш стал целовать их изображения, захлебываясь от слёз. Наутро он бродил по улицам, поджидая Марту. Плюмажи легкого тумана оседали на крышах зеркалистыми лужицами. Тимофей стал говорить что-то бессмысленное. Затем стал умолять разрешить поцеловать её через платок. Она с сумасшедшинкой в глазах посмеивалась.

Тимофей обнял обольстительную плоть и стал покрывать поцелуями мокрые волосы, соленые губы. Марта, запрокинув голову, с закрытыми глазами издала легкий стон. Завидев группу богомольцев, она вырвалась и убежала. Тимофей свернул в лес. Солнце косо било из-за сосен золотой океанской волной. Ельник сменился дубовой рощицей. Шумный ручей исчезал в мрачной потерне. Сглаженные камни обрамляли вход, словно колонны греческого ордера, сверху человеческая рука положила гранитный архитрав.

За перелеском, в пенных водах Роси, отражался пылающий запад. Он перешел легкий мостик с причудливым ограждением белого цвета и, ориентируясь на ржанье коней, вышел в длинный переулок. С фуражкой в кармане Тимофей вошел в дом. Подпрыгивая на цыпочках, сбросил шинель. Юзефа накрывала стол на кухне. Отказался от борща, сказал, что не ест вчерашнего. Не на собак же его вылить! Честолюбие тети Юзефы могло обернуться крайностями. Она способна была и отказать в крове, ему, если его выгонят из училища.

Тимофей приналег на занятия, и неудачи исчезли. С Мартой он виделся редко. Девушка избегала младого эфеба. Его вытесняли сабинянки, прачки с обнаженными руками и низким вырезом корсажей. Тимофей любил бывать у Морозовых. Они его вкусно потчевали и оставляли ночевать. Катерина мечтала о третьем ребенке. Морозов много времени отдавал службе, кроме того, посещал заседания, присутствовал на похоронах и устраивал пикники.

Запустил болезнь и был вынужден слечь в постель. Комната пропиталась спертым запахом лекарств и тлена. Со временем ему стало совсем худо, консилиум врачей определил скоротечную чахотку. Морозов впадал в беспамятство, бредил грозной тайной, шептал горячечными губами имена дорогих сердцу людей. Дни его были сочтены. Призрак смерти брезжил всякий раз с наступлением ночи.

Морозов проваливался в бредовые колодца ужасов, путая воспаленную дрему с тревожным бодрствованием. К нему подступал длинный низкий подвал со слоем многолетней пыли, забитый бродячими собаками.

Рядом с облизывающейся шелудивой сукой лежал хищноглазый кобель с вывалившимся ярко-красным языком со стекающей вязкой слюной и смотрел на него немигающим глазом.

И такая теснота, молчаливая возня была в этой щели, такие смрад и вонь, так лезла колкая шерсть в рот, нос, уши, что он начинал задыхаться и с воплем вздымался на своем ложе. Подушка была мокрой от пота. Морозов надеялся на чудо. Он заговорил о спасении души.

Он боялся могилы, стыдился разложения, вонючей жидкости, сочащейся из гроба. Вызвали брата Ювенала, преподавателя Шаргородской бурсы. Приехала Олеся со старшей дочерью Аннушкой.

Морозову пришла блажь сфотографироваться с близкими. Смерть явилась как последняя истина в своём жутком апофеозе, как неумолимый и безупречный палач. Роскошны и торжественны её наряды. Почему своё совершенство она проявила на маленьком человеке из провинции, титулярном советнике Николае Морозове? Гроб подняли на катафалк с гирляндами искусственных цветов и четырьмя витыми колонками, отделанными под мрамор. Толпа раскачивалась в мерном траурном шествии. За гробом шли родные в темных одеждах.

Женщины держали у рта платки. Встречные снимали шапки и крестились. Из трактира и магазина вышли зеваки и взглядом провожали процессию. Самое удивительное в этих галактиках - человеческая жизнь, но смерть отнимает и её, побеждает и рождение. Удел человеческий бессилие и горечь страдания. Ещё недавно я слышала его голос. Уже никто не скажет, перелистывая ноты: Смерть — итог жизни; как проживешь, так и умрешь. Наискосок от усыпальницы Браницких темнела свежевырытая могила.

Гроб для прощанья поставили на насыпь. Тимофей поцеловал Морозова в лоб и затерялся среди толпы. Маленького Колюнчика подняли и склонили над лицом отца.

Он обвел присутствующих доверчивым вопрошающим взглядом и вдруг невинно-игриво улыбнулся. Катерина, поседевшая за одну ночь, прильнула к груди покойника. В глазах её застыла спасительная пелена безучастности. Чуть подрагивали в рыдающем ветре кружева апрельской цветени. На дне могилы проступали ржавые лужицы.

Раздались нежные звуки скрипки - это играл Моша Хаим, цирюльник. Последний привет солнца скользнул по лицу умершего. Под ужасные стуки молотка Тимофей отвернулся, скрывая слезы. Спустя шесть месяцев Катерина родила девочку. Ей дали твёрдое чистое имя Вера. Они съехали с казенной квартиры в отчий дом. Тимофею пришлось перебраться в гостиную.

Олеся к тому времени была матерью троих детей. От старшей Анны, одногодки Тимофея, не хотелось отводить взгляд. Смуглая, с зачесанными наверх черными волосами, спадающими на выпуклый лоб, с нежным пушком, меняющим тон над верхней губой, аккуратной штриховкой бровей, сведенных у переносицы, она, сказали бы, обладала магнетическим взглядом. Четырнадцатилетняя девушка стеснялась его фатальной действенности. Оживленная и даже смешливая манера беседовать затушевывала тягостное впечатление от проникновенно-меланхолического, зарождавшегося где-то в бесконечном мраке взора.

Она носила длинную, плиссированную от колен юбку и цветастую блузку с расклешенными рукавами. Накладной белый воротничок, словно зеркально отраженный нимб, внушал мысль о чистоте и целомудрии.

В ней проявлялся характер возвышенный и властный. Анна была опорой семье, порукой нравственного и доброго начала. На её попечении находились два брата - Николай, уже определенный в мореходную школу, и Виктор, также мечтавший об армейской карьере. В дом Тимофеевых все чаще стал захаживать молодой человек Витольд Леопольдович Голомбиевский, служащий под началом дяди Николая, проявляющий исполнительность по службе и артистические способности в частной жизни.

С тетей Юзефой он говорил по-польски. Она поощряла его посещения. Тот пописывал двухактные пиески в духе Квитки и Гребинки и помогал басу в режиссуре, особенно в организации хоров с репертуаром из Нищинского, Леонтовича, Лысенко и Березовского. В постановках участвовали голосистые и эмансипированные барышни, намеренные посвятить себя служению театру.

Витольд Леопольдович льнул к богеме, хотя был благочестив и мечтал о семье. Он вел дневник, где называл Катеньку Морозову своей избранницей. Родные его жили неподалеку в селе Лукашевка. С виду это были неотесанные землепашцы. Он то всплескивал ладонями, то отворачивался, отставив вытянутые руки перед собой, то всматривался в омут чьих-то ужасных зрачков и отряхивал наваждение.

В зале слышались рыдания. На Тимофея надвигалось беспокойство, всегда возникавшее у него при упоминании о душевных болезнях. С Голомбиевским они сблизились - под наблюдением Николая Егорыча оба копировали голландский вид: Вдали серое холодное море. Но Тимофея брался поучать: Он считал, что искусство должно облагораживать жизнь, являть её красоты. В утешении и наслаждении подлинная роль призвания. Он любил буколическую Украину, малороссийские декорации Маковского, жанровые сцены Пимоненко.

Перед парсуной становился во фрунт. Так красиво и знакомо: Получается - Буря могилой небо кроит. Голомбиевский назвал реплику неуместной шуткой.

Они едва не поссорились. В его поэзии Голомбиевского захватывал бунтарский дух. Дядя Николай опасался обвинений в неблагонадёжности. На следующее заседание было решено пригласить И. Голомбиевский пригласил Тимофея в дом. Они поднялись по шатким ступеням. Хозяин засветил керосиновую лампу. Тимофей обратил внимание на железную кровать, застланную суровым одеялом, над которой висело распятие.

На комоде стояла литография красивой дамы. На стене висела типографская афиша. Крашеные доски кое-где прогибались. Гротескный излом теней на потолке, их движение создавали тревожное ощущение. Витольд представлялся театральным персонажем. Вислые усы, распластанные по щекам, кончиками доходящие до ушей, придавали ему сходство с польскими или украинскими магнатами на портретах крепостных мастеров.

Боковое освещение подчеркивало асимметричность лица. Короткая стрижка, высокие виски, изящная эспаньолка. Небольшого роста, узкоплечий, верткий. Живой, все подмечающий взгляд. И ведь вот подвижен, как ртуть, а внешность пресная, нескладная. Витольд, довольный сценическим эффектом, озаботился чаем. Чай пили из стаканов - посуду и приборы для торжеств приносила нанятая прислуга.

Да что там Вергилий! Этим, однако, новых украинцев не смутишь. Зачем брать в образец искалеченный режимом и дозволениями язык водевилей и просмотренных цензурой бурлесков? Слава Богу, сохранились летописи, гетманские универсалы и конституция Орлика Лариса Косач пока пробует себя в переводах и обращается к народным истокам.

Она ещё осветит недра родного языка. Ведь это европейское мирочувствие. Пошли разговоры об Унии, запальчивые, без оглядки.

Дядя Николай, сославшись на приступ геморроя, вышел. Литератор упорствовал и доказывал, что украинский язык не разработанный и сырой. Он постеснялся назвать его мёртвым - это могло вызвать невыгодные сравнения. Данте и Бокаччио - итальянцы и христиане. Тут уж его оседлали!

Ему напомнили сарматов, скифов, Арию и небесный Иерусалим!.. Напоследок постановили встретиться с Гоголь-Яновской. На политические темы не рисковали рассуждать. Книга напоминает сжатый эпос, подобный "Доктору Живаго" Б. Судьба художника вписана в историю семьи и страны. Обо всём этом и не только в книге Снег на болоте Александр Павлов.

ВШЭ, Это неплохая книга. Будет интересна для интересующихся кинематографом и философией, что понятно уже из подзаголовка: Но есть у неё и несколько Предложений от участников по этой книге пока нет.

Хотите обменяться, взять почитать или подарить? Вот и до меня дошла книжечка с Букмиксораздачи, книга, которой я безумная рада и почитать которую Всю незаурядность своей натуры обратила она, однако, на чадорождение и упрочение положения мужа в обществе. Юзефа рано поседела и в юности усвоила привычку к курению. Больше детей у неё не было. Олеся обещала быть крупной, черты предков проглядывали в романской смуглости. Намечалась дородность стана, сдобность груди и рук. Плечи были словно созданы для любования на балу.

Роскошные волосы она гладко зачёсывала назад и наворачивала в узел. Катерина росла хрупкой, тонкой и мелкокостной. Пухлое личико обрамляли редкие кудряшки, под которыми на лбу скрывались прыщики. Серые глаза не круглились, как у сестры, разрез их напоминал о татарском владычестве. Олеся смотрела на мир тёмным глубоким взором властно и спокойно, Катерина глядела исподлобья , уставясь, часто насмешливо и сострадательно.

Обе питали провинциальную страсть к украшениям, пусть и стекляшкам или дешевым поделкам. Олеся зрела, естественно вбирая краски мира, Катерина же миру не доверяла.

В ней природа прятала свои капризы. Когда Олесе минуло 16, к ней посватался Ефим Авраамович Михайлов, из выкрестов, вдовец 36 лет. Был жених хил, малоросл и нехорош лицом. С пробивающейся лысиной в курчавых волосах, подвижный, смуглостью своей он казался Олесиным родственником. В характере его имелись основательность и ответственность за свои поступки.

Детей от первого брака у него не было. В Олесе он разглядел истинную хранительницу домашнего очага. Приданое её умещалось в бомбете, но разве она сама, юная и свежая, не стоила любого приданого? Жить они собирались в казённой квартире пограничного города, неподалеку от станции.

Свадьба прошла скромно, даже поспешно. От брака родилась дочь Анна. Тимофей родился в тесной комнате с запотевшим окном, вид из которого охватывал зеркальные воды, лоскутные поля, тянущиеся до горизонта. Там гряда туч в короне белых облачков вдруг задержалась мятущейся мутью.

Полыхали молнии, по небу грохотали громовые перекаты. Наискосок, через стволы акаций виднелась гребля, ещё грязная от весеннего половодья, размыкающая гладь большого озера на два пруда. Отлогие берега пестрели следами скота и птицы. Другое окно выходило в палисадник. Видны были двор, ворота, загон для коней, кладбище и капличка.

Около окна стояла кровать с железными полосами вперехват, на которой летом спала баба Настя, мать Лукаша. Лукаш вышел во двор и возблагодарил небо в молитве. Блёсткость тумана после дождя делала степь похожей на ризу священника. Убранство горницы отражало вкусы обитателей. В расписных сундуках хранились простыни и полотенца, с затейливыми именными вензелями, с вышитыми нежными пожеланиями доброго утра и смирения перед Богом. Имелись сорочки, запаски, тканое бельё с вкраплениями украинских орнаментов на рукавах, воротниках и вставках на груди, вязаные шерстяные носки с трёхцветной полоской.

Украшали стены шляпы с накладными розами. Висели коврики с куртуазными сценами в беседках, залитых лунным светом. У пруда, по глади которого скользили задумчивые лебеди, резвились хороводы нимф, на берегу изнывали в муке любви русалки.

Иногда эти вышивки обрамлялись и назывались картинками. За иконами со свисающими по краям рушниками пылились кипы васильков и молочая. Печь и стены были расписаны цветами и старинными вензелями. Наряженный в праздничные одежды, Лукаш показывал свои рисунки на ярмарках и базарах, хотя его постоянно штрафовали за то, что не имел на это соответствующего разрешения. Ежегодно отправлялся он на Ильинскую ярмарку, переведенную из Ромён в Полтаву и здесь скудеющую.

Он любил слоняться по городу. Мог прийти по объявлению судебного следователя для опознания некоего бродяги, ложно назвавшегося Григорием Фризиренко, и сокрушаться: Особенно удручали его дела о рождении и сокрытии незаконных детей в землю и в копанку. Он жалел несчастных девушек, присуждённых к каторге. Однажды он ввязался в торги на поставку с подряда 28 куб. Постепенно хозяйство его превратилось в убыточное, и он стал делать долги, беря ссуды под проценты.

Сосед обладал скифским профилем и распространял скотский запах. Он не имел своего поля и зарабатывал на жизнь косою. Утверждали, что однажды в степи он обнаружил наконечники копий царя гуннов Аттилы. С ним Лукаш пытался поговорить о смерти: Лукаш выражал свою тревогу в красно-чёрных аппликациях. Тот жил своей озорной мальчишеской жизнью, играя с миром и шаля с луной.

Дразнил племенных бугаёв и спасался от их разъярённых рогов; играл в бабки, сделанные из свиных костей; бродил по полям, отыскивая Бога в небе; угадывал в изменчивых быстронесущихся облаках приметы небожителей: Над кроватью висела невесть откуда взявшаяся литография с неизвестной картины, изображающей исковерканные деревья на болоте.

В зыбких хлябях стенала бренность жизни. Жажда опыта причиняла Тимофею страдания. Кое-где сохранились настилы, с которых удили рыбу. Иногда стая гусей взлетала с пронзительным криком, сверканьем крыльев преображая в небо озерную гладь. В тени высоких тополей, вечно тихо шумящих, сохранялись островки сочного скользкого мха. В мелководье у берега клонились высокие камыши, и среди них затаился челн, старый, с позеленелым днищем, полузатопленный водой. Рядом торчал шест, чтобы гнать челнок по пруду.

Если въехать в камыши, то сразу же обступали запахи заплесневелой воды, ряски, водорослей и аира. Пятилетний Тимоха в неглубоком деревянном корыте отплыл от этого причала. Это была опасная выходка, наваждение, навеянное красноватым туманом, сгустившимся перед грозой. Она разразилась, едва он достиг середины пруда. Лихорадочное томленье тяготело над болотцами. Волны перехлёстывали через край корытца, ветер гнал утлый ковчег к заводям с чахлыми камышами и чёрной вонючей слизью.

Корыто прибило к одинокому усохшему дереву, черной культей грозящему проклятьем небу. В этой бухте ветер стих, нахлынули тёплые удушливые миазмы. Мальчик руками подгрёб к суше и побежал домой. Гроза замерла над Пирятиным и только вспышками без грома озаряла старинные шляхи. Окно светилось лампадным светом, одно во всём мироздании. Сердце мальчика замерло, поражённое нечаянным сходством.

Вот так же на сусальной открытке, вставленной в щель трюмо, стоял среди снегов одинокий олень, устремивший свой вечный взгляд в крестьянский дом со светящимся окном. Луна голубила кромки невысоких гор, покрытых низкими лесами, и край долины в прозрачной наледи. Тимоха вдруг ощутил себя и оленем, и окном, и кирпичным дымоходом. Дома его ещё не хватились. Онемевший от переживаний, он залез на печь и тихо подрагивал в ознобе.

Мать сидела профилем к окну, освещённая луною. В льющихся серебряных струях её силуэт был призрачным. Сквозь ветви яблонь, у горизонта виднелись ветряки и церковь. Белели хаты, чертились плетни, окутаны синей дымкой тополя и ветлы. Воображение Тимофея придавало всему волшебный смысл.

Несколько дней он не высовывал носа из дому и вертелся возле матери, беременной к тому времени четвертым ребёнком. Ещё не вытравлен был на небе рельеф высоких рдеющих облаков, а над степной ширью уже сгущались сумерки. Село погружалось в дремотный домочад, с закопченным светцом и ворохом семечной шелухи на столе. В просветлённой тишине метался её голос её голос с мягко-придыхательными модуляциями в верхах, покорный веленью судьбы.

Высокий деревенский тенор пел у реки:. Колеблющееся пламя освещало картинки с талыми снегами и весенней непролазной распутицей и застывшими странниками на бесконечных унылых дорогах, изморозью на болотных листьях, тронутых нездоровым румянцем. Тимофей с братом Владимиром строил из бутылочек и флаконов церковь. Вместо колокольни установили сулею. На неё навесили лампадку и засветили. В соседней Александровке расписывали церковь, и все помыслы Тимофея были связаны с этим.

Он освоил весь процесс: Сам же Христос стоит поодаль и ласково улыбается. Римский военачальник Лонгин у подножья креста собирает капли крови во флакон. Любимым делом были картинки для раскрашивания и переводные, которые надо было намочить и потереть, чтобы изображение перешло на бумагу или ткань. Все прелести базаров Австрии и польской Варшавы в этой коробке, весящей более двух пудов.

И разные ожерелья, особенно гранатовые, и кораллы, и разноцветные нитки, и платки, и картинки, пахнущие свежею краскою, образы катехизиса, мишурные букеты, печатные изображения Пречистой Девы, пейзажи Швейцарии, норвежские фиорды, открытки с райскими птицами и лошадьми с крыльями на загривке Читать он научился по букварю и лубочным картинкам с нарисованными дамами и гусарами, кавалерами и барышнями, ухарями и молодухами, сопутствующими каждой букве.

Его первым чтением были сказки и Библия. Чего только Тимофей не фантазировал в цветистой тарабарщине, которой ошарашивал родственников! Эти лихорадочные монологи носили характер игры и шалости, но в его голове с тех пор засела мучительная мысль, что он никогда не будет понят другими.

Он обучил фразам скворца, мычаньем изводил коров. Нюхая цветы, улавливал тихий лепет. Уже тогда у него появилась велеречивая скороговорка, не поспевавшая за мыслью, ведущая сразу несколько отрывочных тем. Провалы мучительного ритма он заполнял мимикой и телодвижениями. После вспышек шаманского краснобайства, Тимофей впадал в тревожно-сладкую меланхолию.

Лишь через некоторое время он приходил в себя. Отец принуждал его к освоению ремесла, и, когда не надо было нянчить сестру Марию и брата Владимира, Тимофей копировал орнаменты. Но чаще мальчик шастал по селу, заглядывая в чужие дворы, или охотился на крыс в свинарнике, вооружась палкой с забитым в торце гвоздём. Однажды он спас пьяного односельчанина, упавшего лицом в лужу и придавленного стремянкой, другой раз привёл в хату замерзающего бродягу-дезертира.

Как-то его обвинили в краже молотильного цепа. Тимофея отдали в начальную земскую школу. Он легко одолевал школьные премудрости. Когда родилась сестра Ганнуся, дома стало скуднее. К тому времени помер от туберкулёза горбатый пастух Михайло, и Тимоху решено было приставить к хуторскому стаду коров. Поля волнуются разноцветными травами, вдали под ветром бушует одинокий дуб. Золотая стерня лентами огибает снопа пшеницы.

Перистые облака устилают розовое небо, и всадник, устремлённый на запад, вкладывает в ножны медно-оранжевые лучи.

Во время грозы срываются копья молний и цепи дождя со звоном падают на землю, освобождая бегущие тучи.. В пойму усыхающей реки сбегают огороды, пестрящие всходами гречихи, кукурузы, свеклы, а наносы ила не обрывают ещё дыхание ручьёв.

Ветер гонит перед собой стада заблудившегося зноя. Утренние цветы раскрываются как снизошедшие звезды, и мириады дальних миров, теснящиеся в уходящей ночи, тревожат пастушка. Он лежит на траве, подперев щеку рукой. Разгибает спину хлебопашец и глядит ввысь.

Пастухи неба погоняют сумрак, и ущербный месяц, поводырь тьмы, вот-вот выглянет из-за туч. Но ещё кружит коршун, когтя струны золотых лучей, упреждая стремительной тенью место своего налета. Зоркий аист прекращает охоту на болоте и парит, пока ещё освещённый солнцем, поджидая свою подругу.

Он торопится ещё засветло, расположившись в плетёнке, водрузить круглые очки и почитать Библию. А затем повертеть сторожевой трещоткой. Всполошились птицы в пухлых деревьях. Умножился лай худопородных собак, различима истерика комнатной болонки, прибившейся к стае. Жгут солому и стерню на полях, и вихри пепла с гарью пожарищ оседают затем на кустах и деревьях, и те пахнут, как отцовские усы, пропитанные самосадом.

Нежно улыбаются девушки, собирающие яблоки в подол, зазывно и хрипло хохочет скотница на ферме в кожаном фартуке и резиновых сапогах. В бескрайности равнин, неоглядности степей в небе, распахнутом до горизонта, легко затеряться крошечной точкой в огромном мире. Душа обретает оболочку в муке одиночества. Из Корсуня пришло известие о предложении руки и сердца Катерине, сделанном чиновником почт и телеграфов Михаилом Морозовым.

На фотографии все нашли его симпатичным. Мундир с галунами на воротнике и небольшими квадратными погонами вызвал восхищение. Сложения Морозов был хрупкого, едва ли не тщедушного. Оттуда, казалось, она перешла на небольшую бородку и узкие бакенбарды, не затронув только густых вьющихся каштановых волос, расчесанных на прямой пробор. Выражался он просто и дельно, чуть останавливаясь в словесном заторе, но без напряжения заики.

При этом жесты его были деликатны, а взгляд живым и внимательным. Юзефа нашла сестру сильно изменившейся. Килына выглядела рыхлой и болезненной, в движеньях появилась неуверенность. Иногда её черты искажались, взгляд блуждал по сторонам.

Сам же особого внимания на это не обращал, а все последнее время занимался тем, что отыскивал людей с талантами. Он свёл знакомство с народным рапсодом, слепцом-кобзарём Вересом Микишем, внимая ему благоговейно.

Хозяйство велось из рук вон плохо, семья из долгов не вылезала. Они жили в двух шагах от Дуная. Лучи солнца просевают золотую муть. Дно реки кажется усыпанным золотыми динариями, Дунай напоминает роскошную Данаю.

В Рени пестрят и галдят молдаване, евреи, румыны. На воскресные базары в Измаил съезжаются торговцы. Тогда в станционном буфете прибавляется работы. Олеся показала фотографию своего второго ребёнка Николая, который уже держал головку. У неё милое матово-смуглое личико с рассеянным лучистым взглядом. Если следующая будет девочка, она назовёт её Вандой. И Олеся благоутробно приложила руки к животу. В сумерки женщины, понижая голоса, судачили и тихо пели, обнявшись, песни о казаке, любившем сразу трёх девчат, о юноше, которого мать остерегала от коварной вдовьей любви.

Проездом остановился родственник из Петербурга, Пётр Лысенков, профессор математики и статский советник. Кроме успешной карьеры у него была уйма достоинств. У жены его Юлии Сергеевны, сухощавой брюнетки с ниткой бриллиантов на шее, был пронзительный взгляд, пугавший Тимофея. Из-за длинного с горбинкой носа дядя Николай прозвал её Гоголем.

Они мужем решили проехать по стопам Оноре де Бальзака и из Бердичева возвращались в Киев. За Лысенковым, с его вечной сигарой между указательным и средним пальцами, pince-nez в тонкой золотой оправе, тёмным шевиотовым костюмом, освежаемым воротничком и манжетами, угадывался стиль богатых интерьеров с тяжёлыми, всегда прикрытыми портьерами, дорогим столовым серебром, севрской или кузнецовской посудой, фарфоровыми композициями в духе Кановы и Торвальдсена, галерейных фотопортретов дам: Дядя Пётр брал Тимофея с собой, прогуливая будочного цепного пса Кару.

Пёс словно вслушивался в разговор, вскидывал голову, перебегая глазами с одного на другого. Венчание состоялось в церкви Петра и Павла. Зазвонили колокола, спугнув птиц, нищие заспешили к паперти.

На новобрачной было белое платье, фата и букетик свежих гиацинтов. Морозов держал невесту за руку и бросал на неё умильные взгляды. Выглядели новобрачные весьма трогательно. Игнаций, приходившийся Катерине крестным.

Кучер графини Браницкой на рессорной коляске отвёз новобрачных домой. Гостей ждал стол, накрытый белоснежной перекрахмаленной скатертью. Приправленные душистой зеленью, на блюдах застыли зажаренные поросята, индейки, куры в хрустящей прозрачной корочке.

Из выпивки на столе кучно стояли казённая водка, собственная пшеничная горилка, спотыкач, наливки и варенуха. Всё это подавалось разом. Ели, смакуя каждое блюдо. Разговоры и шутки умолкали, иногда повисала полная тишина. Тогда кто-нибудь обязательно говорил:. Танцевали мазурку, краковяк, фрейлакс, полонез и кадриль. Выкаблучивали с многозначительной важностью, смешно приседая, тряся кургузыми задами.

В танце барышня-соседка в белом кисейном платье своими па обнаруживала характер лживый и сварливый. Иная же проявляла в движеньях свою леность и похоть. Некоторые же протанцовывали свою прирождённую склонность к вытиранию пыли и обмыванию окон. В вальсе кружились самозабвенно, откинувшись всем станом, запрокинув голову. Дядя Пётр, приземистый и тучный, двигался на удивленье легко, вводя в танцы незнакомые фигуры и галантно расшаркиваясь.

Его лысина открылась, и зачёс спадал на левую сторону лоснящегося лица. Он щекотал бородой шеи дам, те вскрикивали и хохотали. Притоптывая, разводя руки перед грудью, а затем, упирая их в бока, запыхавшись, пели:. Перед сладким устроили паузу. Мужчины пошли курить, женский пол собирался в кружочки. Пошли пересуды, анекдоты, историйки. Когда герой пьесы произнёс: Ставились вазы с фруктами, миски с остатками крема от заварных пирожных.

Чайники синего сервиза наполняли на кухне и вносили в гостиную, где разливали по чашкам. Появились корзинки, наполненные конфетами, пряниками на сахаре и на меду, семечками, орехами, бубликами. На десерт потчевали венгерским с кексом и шоколадной мазуркой.

Гадали на кофейной гуще, по линиям ладони. Карты сулили счастливую дорогу. Гласный думы принёс курицу: Девицы уединялись с кавалерами. Фельдшер Айзеншток в серой чемерке в талию и в складках сзади воздыхательно пел девушке, с виду безразличной, под гитару: Расходились под утро, желая счастья молодожёнам и благодаря хозяев. А, может быть, их ожидает царство небесное. После отдыха веселье возобновилось в кругу родственников и близких. И так три дня кряду. Упившихся до положения риз укладывали в дальней комнате и кабинете, дабы своим храпом и сонным бормотаньем не нарушали благость брачующейся пары.

Дядя Пётр и Юлия Лысенковы продолжали бальзаковский маршрут в Киев. Древняя столица уже давно будоражила воображение Тимохи. У дяди Николая объявились срочные дела в Киеве. Юзефа уговорила родителей отпустить Тимофея в поездку, взяв на себя обязанность самолично привезти его в Оржицкий. В плетёную корзину уложили снедь для обеда в поезде, а также зажаренных кроликов и птицу для киевских родичей.

Пролётка доставила их на станцию. Сияло солнце, синие тени от невысоких холмов искривляли гладь равнин. Кое-где снег стаял, обнажив бурую почву. За редкими рощицами шли селенья; глубокие буераки сменялись широкими долинами с замёрзшими в низинах реками. Колея поворачивала, и тогда совсем рядом с вагонами бежала ныряющая их тень, и пузатая струя дыма развевалась словно хоругвь.

Купе наполнялось запахом гари. Тим ёрзал по дивану от нетерпения. Дядя Петр декламировал по памяти из Гребинки: Как ты красив, как светел, мой седой старик!.. Что солнце между планетами, что царь между народами, так и ты, Киев, между городами. Слышите, люди, я вам говорю про Киев и вы не плачете от радости? Дядя Пётр указал на прозрачный ручей, над которым вился лёгкий пар: Будем готовиться к выходу, через сорок минут стольный град. Поезд замедлил ход у вокзальных строений с островерхими крышами и остановился, гремя буферами и сцепками, у высокого перрона, где толпились встречающие.

Было ясно и морозно. Они отправились на санном извозчике по Безаковской до угла Мариино-Благовещенской. Они вошли в деревянный дом, оштукатуренный по драни, и поднялись на второй этаж по скрипящей крашеной лестнице. Солнечный столп наискосок от окна, чуткость хозяев, умиротворение. Хозяина, сухощавого, высокого, с добрым и умным взглядом звали Иннокентий Нестерводский.

Имя очень шло ему. Он занимал изрядный пост в телеграфно-почтовом ведомстве. Жена его, полная молодая селянка Оксана, отлично справлялась по хозяйству. Карие глаза её лучились приветливостью. Оксана, стоя у жарко натопленной печи, рассказывала Тимофею сказки и предания казацкой старины. Грудной голос погружал мальчика в блаженное забытье. Между рамами высоких тёмных окон закатный свет золотил вату с мелко нарезанным красным и синим гарусом, и стаканчики с серной кислотой.

Громадный кастрированный кот Харитон урчал на коленях дремлющего хозяина. Тот любил поесть и соснуть после обеда. Ходили слухи, что он в один присест уминал сорок вареников. Оксана и Иннокентий кормили из рук белок и собак в усадьбе Меринга, и даже рыб, пока кому-то не понадобилось засыпать озеро. Тимофей полюбил город и яркую толпу, залитую солнцем, безмятежные лица киевлян, их радостное благоволение.

Ничего лучше не могло представиться взгляду, чем вид Киева из-за Днепра. Великая река катила волны, огибая святые холмы, гребни которых венчали обители, сияя золотом куполов, радуя перегудами колоколов. Если встать на холмы и обвести взглядом ширь, душа замирала от красоты, расстилавшейся перед глазами. Как райское видение, Андреевская церковь, гирлянды света на Подоле.

На неохватном разумом, необозримом взгляду огненном поднебесье мириады туч пропускают лучи заходящего солнца; полоскою на горизонте заканчивается день. Краса, которой нет равной на свете! Паломники сидели у стен Лавры на грудах веток и соломы. Их кормили в трапезной после иноков, и, помолясь, они шли в странноприимный Флоровский монастырь, где им предоставляли приют.

По Андреевскому спуску Тимофей с дядей Николаем поднимались к Михайловскому Златоверхому монастырю и преклоняли колени перед ракой св. Варвары, заступницы и охранительницы киевлян, прося её о милосердии. Великая София расточала мудрость веков. Во Владимирском соборе его покорила Богородица, несущая младенца Христа по облакам.

Мальчишки катались на санках по Крутому спуску. Однажды до Тимофея донёсся громкий собачий визг, и он увидел, как гицели в архалуках, надетых на красные рубахи, сетями на длинных палках ловили бездомных собак и тащили их в зарешеченную карету. Соседский мальчуган, улучив минутку, открыл крючок, запиравший дверцы кареты. Толпа едва отбила смельчака от разъярённых гицелей.

Тот же юный герой привадил Тимофея спрыгивать на ходу трамвая, пока прохожий, служащий Юго-Западной железной дороги, не надрал им уши. Киев ещё долго будоражил воображение мальчика. Он мечтал, что из стольного города начнётся его путешествие в жизнь, которому не будет конца. Время мерно текло и отмечалось лишь семейными событиями.

В году Лукаша оштрафовали за устройство печи для выжигания алебастра без разрешения. Июля 5 числа скоропостижно умер от излишнего употребления спиртных напитков кум Лукаша, крестьянин Панченко. Из Корсуня пришла фотокарточка, где Катерина снята с девочкой, нареченной при рождении Александрой. На ребенке угадывались слабо выраженные признаки рахита.

В их известили о рождении сына Колюнчика, который очень хорош, особенно, когда разгуляется ото сна. В следующем году дядя Пётр поздравил их рождественской телеграммой, уложенной затем в шкатулку с ценностями. Тетя Юзефа писала часто и всегда расспрашивала о Тимофее. Между строк проглядывало недовольство зятем. В племяннике тётка нашла способности наделять жизнью свои фантазии.

Ей пришлись по душе его рисунки и стишки, которые он по торжественным датам дарил домашним, обрамлял их виньетками, рисованными цветными карандашами. Лукаш, несмотря на свою причастность к наивному искусству, оставался, по её мнению, заскорузлым хлебопашцем, и место ему приземлено здесь, у мельницы и пруда.

Для него обрыв пуповины с родной землёй был бы опасен, дальнейшие пути его неведомы и, возможно, гибельны. В Тимофее же она ощущала натуру, влекомую иными непреложными велениями. И мальчик такой милый и чувствительный: В Юзефе созрело желание дать образование подростку: Втайне он считал первенца шалопаем.

Его неприкаянность и очевидная бесполезность внушали ему тревожное и двусмысленное чувство. Баба Настя запричитала перед иконой с мирром, но это было скорей благословение. Тимофей покинул отчий дом. Серое зябкое утро, огонек в оконце. Кабан хрипел похмельным басом, коровы протяжно мычали. Скоро рассвело, и свежие тучи отражали на землю далёкое сияние.

Цвет глаз матери то изменялся на зелёный, то оставался синим, то приобретал серый оттенок. Они ехали вдоль реки, огибая мелкие илистые излучины, утопая в траве луга. Иногда среди вереска и любистка просвечивали поляны, от которых расходились тропинки. Килына некоторое время шла за телегой, гладя Тимофея по волосам и смахивая тихую слезу. Лукаш привёз сына и Юзефу на станцию. Надежды и предчувствия бередили душу. Для поступления в мужскую прогимназию Тимофею потребовалось сдать математику и латынь.

Мальчика не тянуло ни к точным наукам, ни к мёртвым языкам. В 4-м классе он выглядел переростком. В форме казался ещё внушительней. Девочки из женской гимназии задерживали на нём взгляды.

Каждый четверг он приходил в мастерскую художника Николая Егорыча Шерстюка, бородатого добряка, взявшегося обучать Тимофея даром.

От наставника своего он усвоил, очевидно, и наклонность к пьянству, губившему его и без того небольшой талант. Почитал он Павла Федотова и Леонида Соломаткина, также людей неуравновешенных и неумеренных по части выпивки. Не бедность тому наглая причина, а фатальная предопределенность. Он тосковал по российским просторам, необозримым снежным равнинам: Жил художник бобылём-горемыкой на казенной квартире. Он мечтал о смерти без опознания. Себя он написал в сирой комнате, за столом с бутылкой и убогой снедью.

Он церемонно извинялся за свой нетрезвый вид, добродушно и мокро шлёпая губами. А то вдруг и яркую мысль ввернёт, осветит бугристую пропащую жизнь. И возродится вдруг полудетская недоуменность перед неизбывной предвечной мукой и вопросит вслух оцепеневшая душа. На самом деле это было вспомоществование. На бумаге были другие сюжеты: Вздохнув, художник пожелал узнать истоки творческого вдохновения. Взмокший от волнения Тимоха предъявил замусоленные открытки с репродукциями картин Пьеро дела Франческа, Жана Батиста Грёза, Людвига Фромме, немца, портрет поэта Лермонтова неизвестной кисти.

Они направлялись к Роси, здесь пенной и быстрой, и выбирали мотивы с валунами, похожими на доисторических животных, и небольшими водопадами. По берегам встречались участки смешанного леса, растущего на песке или в расщелинах кряжей. С большой скалы, раскинув руки, птицею слетали в воду купальщики. На обломках стволов, занесённых в половодье, сидели девушки и возгласами поощряли смельчаков.

Из-за небольшого холма взгляду открывался вид на заводи с крапом белых лилий, а чуть влево сбегали в долину и утопали в садах хаты, крытые бурой соломой. В разлапистых елях чудились бородатые лица в мериносовых шапках. Отраженье берёзовой рощицы колыхалось в тёмных омутах. Под косогором, куда вели ветхие мостики, перекинутые через русло ушедшего ручья, возникающего затем в брошенном глиняном карьере сверкающим водопадом, стоял оранжевый дом с мельницей на первом этаже, укреплённом бутом.

В грязных лужах перед ним виднелись колеи от колёс, поросшие по краям лишайником. Дальше местность выравнивалась, ровными проборчиками белели улочки, кое-где замощённые кирпичом с клеймом владельцев обжиговых заводов, с тротуарами из кругляка. Поверх узорных карнизов пролегал водосток. Николай Егорыч устанавливал переносной треногий мольберт, укреплял на нём подрамник с холстом и принимался готовить палитру, выдавливая масляные краски из свинцовых тюбиков в определённом порядке.

Закреплял кнопками лист бумаги на куске фанеры, открывал коробочку с набором акварельных красок, садился на раскладной стульчик.